«ВСЕ ПРОХОДИТ, НО ВСЕ ОСТАЕТСЯ…»

Рассказ об экспедиции на Соловки 2-15 августа 2009 года (продолжение проекта «Скрытая история»).

«ВСЕ ПРОХОДИТ, НО ВСЕ ОСТАЕТСЯ…»
Рассказ об экспедиции на Соловки 2-15 августа 2009 года (продолжение проекта «Скрытая история»).

Вместо эпиграфа

"Все проходит, но все остается. Это мое самое заветное ощущение, что ничего не уходит совсем, ничего не пропадает, а где-то и как-то хранится. Ценность пребывает, хотя мы и перестаем воспринимать ее. И подвиги, хотя бы о них все забыли, пребывают как-то и дают свои плоды. Вот поэтому-то, хоть и жаль прошлого, но есть живое ощущение его вечности".
Из письма П.Флоренского матери, Соловки, 1935 г.:

Краткая историческая справка

В XV веке православные подвижники Зосима, Савватий и Герман избрали для молитвенного уединения и пустынножительства Соловецкие острова, расположенные в Белом море в 165 километрах от северного полярного круга. Преподобному Зосиме было видение прекрасной церкви в небесном сиянии на востоке. На месте чудесного видения был сооружен деревянный храм в честь Преображения Господня с приделом во имя Святителя Николая и трапезой. Построена также церковь в честь Успения Пресвятой Богородицы. Так был основан монастырь, который на протяжении последующих веков оставался средоточием духовной жизни России.


В 1920 г. монастырь был упразднен, а в 1923 превращен в Соловецкий лагерь особого назначения (СЛОН) — один из первых в мире концентрационных лагерей. Туда попадали люди, которые были почему-то опасными для Советской власти; в основном, элита страны – академики, писатели, актеры. Только позже сюда стали ссылать уголовников. Заключенные обязаны были работать по 12 часов в день, их почти не кормили, одежды не хватало… С самого основания СЛОНа на Секирной горе, в здании Свято-Вознесенского скита был устроен штрафной изолятор с очень суровым режимом. Сюда присылали беглецов, провинившихся и «отказников» - людей, которые принципиально или по состоянию здоровья отказывались работать. Архимандрит Феодосий Алмазов, бывший заключенный Соловецкого лагеря, так описал это место: «В первое время посаженных в Секирскую тюрьму на работы не посылают. Кормят совсем худо — гнилью и в малом количестве. На Секирке два отделения: верхнее и нижнее. Днем вверху сидят на жердочках, вплотную друг к другу. Ни повернуться, ни размять отекающие ноги.


Жердь толщиной в четверть аршина в диаметре. После вечерней поверки их укладывают спать на голом каменном полу, без одеяла; плотно, на один бок до самого утра. В особо сильные холода позволяют покрываться. А когда в Соловках бывает тепло? «Жердочка» зимой прямо не переносима, ибо крыша их с дырами, а окна разбиты. Три четверти арестантов оттуда выходят вечными калеками. После, «исправившихся» с верхнего этажа переводят в нижний и тогда доверяют работу на свежем воздухе, но самую тяжелую и самую грязную при грубейшем обращении». Расстрелы заключенных проводились прямо на склоне горы. Расстреливали по одному или группами до 26 человек. Приговоренных раздевали (одежду потом отдавали другим) и вели к заранее готовой яме, которую рыли сами заключенные. Все трупы сбрасывали в одну могилу и засыпали землей. Захоронения на склоне Секирной горы были обнаружены в 2005-ом году, а 2006-ом здесь началось обустройство кладбища.


О скрытой истории. Из дневника Ю.А.Михайлина:

Кажется, что сегодняшние Соловки - как бы не совсем настоящие. Что настоящий остров скрыт под покровом, на котором нарисованы разрушенные здания, замусоренные улицы, заросший травою пустырь, на котором когда-то было братское кладбище. Все это нарисовано кем-то, как очаг в коморке папы Карло. Если приоткрыть покров, увидишь настоящее.
Этот покров очень тонкий - всего 90 лет - но можно ли проникнуть за него? Кажется, еще мгновение, и окажешься там, в этом пейзаже, возле крашеного заборчика, сможешь прикоснуться к листьям дерева. Ветер принесет запах моря и гниющих водорослей. Солнечный блик отразится в стекле деревянного домика. Эти деревья нельзя вырубить, дома невозможно разрушить, можно лишь временно накинуть на них разрисованную тряпку и будет казаться, что все иначе.
Я смотрю на старые фотографии Соловков и не могу оторваться. Такая удивительная красота, и все это создано человеческими руками. Ощущение призрачности усиливается еще и тем, что куполов, изображенных на фото, давно нет. Поэтому в памяти уже хранятся изображения без них. Но есть и ощущение, что на самом деле эти купола никуда не делись, а только лишь не можешь их увидеть. Они скрыты от взора, но существуют, поскольку без них картина как бы недовоплощена, лишена целостности. Кажется, будто то, как этот фрагмент монастырской стены выглядит сегодня - лишь отражение, тень. Т.е. исчезнувшее как бы более реально, поскольку хранит в себе образ целостного существования этого места…


Об истории проектов Киношколы на Соловках

Мы много раз проводили экспедиции на Соловки, и это место стало родным для многих учеников и педагогов Киношколы. В 2002 году, на Филипповой пустыни, по инициативе Киношколы был установлен шестиметровый Поклонный Крест в память о Российских Новомучениках. В 2003 году завершен документальный фильм «Перекличка», в котором бывшие узники Соловецкого ГУЛАГа ведут заочный разговор с сегодняшними несовершеннолетними заключенными, - о том, как выжить и как остаться человеком в тюрьме. В 2006 году Киношколой совместно с карельским историком Ю.А. Дмитриевым начато создание мемориального кладбища на Секирной горе (где во времена ГУЛАГа располагался штрафной изолятор). В 2006-2008 годах мемориал обрел свои очертания: были выявлены захоронения и сделана разметка территории, расчищен мусор и ветки, обустроены каменная лестница и скамейки, установлена мемориальная табличка, спроектирована карта захоронений, шла работа в архивах для восстановления имен и событий, связанных с Секирной горой. Также происходила помощь монахам Свято-Вознесенского скита, расположенного на Секирке, в их хозяйственных делах, а в 2008 году прошла акция по расчистке Соловков от мусора. В 2009 году было продолжено обустройство мемориала и поиск следов скрытой истории в архивах. Экспедиционная группа Киношколы также работа в храме и на территории Свято-Вознесенского скита, ремонтировала дорогу, ведущую на Секирную гору, помогала кресторезных дел мастеру Г.Г.Кожокарю, который создает удивительной красоты и силы Поклонные кресты (в том, числе, Поклонные кресты на Филипповой пустыни и на Секирке).


О смысле нашей работы на Соловках. Из дневника О.Г.Липман:

Работа на Соловках мне представляется очень важной возможностью для тех, кто уже чувствует или предчувствует свою связь с историей нашей страны. Это такой шанс почувствовать самую высокую и самую низкую стороны нашей истории. И главное, это шанс за нее ответить. Важно, что есть место на земле, в которое можно вложиться и душой, и трудом и, которому можно поклониться.

О природе на Соловках Из дневника Владислава Сакары:

Будучи на Соловках, я думал о словах нашего друга, канадского индейца Глена Джоллимура, который тоже был здесь вместе со студентами Киношколы. Индейцы умеют по деревьям видеть прошлое. Глен говорил, что деревья помнят о времени Соловецкого Лагеря. Листва на отдельных деревьях росла так, что дерево было зелёным выше середины ствола; затем сухой перерыв с ветками и сучьями, с висящими прядями чего-то серебряного, так похожими на седую бороду, видимо, какие-то отсохшие волокна от веток или ещё что; а затем, под верхушкой опять зелень. Тот период, где дерево сухое, – время лагеря, а там, где сейчас самый верхний зелёный его кусочек – наше время. Дерево высокое и растёт давно, время лагеря - выше его середины, и оттуда, где «голый» участок заканчивается, совсем недалеко до самого верха, то есть близко к нам, к нашему времени. Мир существует уже так, казалось бы, давно, а время массовой лагерной неволи было совсем недавно.


О дороге на Секирную гору. Из дневника Егора Чечкина:

«...Было сумеречно, землю под ногами было еле видно. Впереди поднималась дорога, пробивающимися через песок камнями. Было видно, что строили эту дорогу давно, и что она прогнулась от ног тысяч и тысяч людей, прошедших по ней, и вид ее становился от этого ещё более устрашающим, более темным. Вдоль дороги тянулись деревья, цвета, похожего не то на мох, не то на черное полуночное небо с едва заметным серо-голубым свечением. Дорога уводила вперед, туда, наверх. Но самое страшное, она вела в темноту, в кромешную темноту. За поворотом чувствовалось то, что называется темным духом. Чудилось, что деревья пригнулись к земле, и как бы показывают: "Иди туда дорогой, иди туда Егорка, мы же тебя не тронем, ты же знаешь, что мы страшные, но мы тебя не тронем…"


О создании мемориала на Секирной горе. Из дневника Аглаи Шмидт:

Какая работа самая важная? Я называла ее работой для кладбища, работой над созданием мемориала. Сначала у нас был план очистить захоронения и дорожки от листьев, и мы это делали. Но потом мы совершенно случайно обнаружили заросшую тропинку к одному из захоронений; подойти туда было невозможно. Мы поняли, что сделанного нами недостаточно. За два дня до конца экспедиции мы решили выложить все дорожки камнями, все прополоть и у каждой могилы расчистить место, где можно постоять и помолиться. Для меня лично главное было, чтобы люди, приходящие на Секирную гору, могли подумать о каждом, кто лежит в этой земле, чтобы молились обо всех. Мы выложили камнями почти все дорожки, и получилось очень красиво. Все стало больше походить на мемориал, а не просто на могилы в лесу. Мне показалось, что даже стало светлее. И вот уже несколько туристов прошли по всему пути, который мы наметили и расчистили.


О переустройстве дороги на Секирную гору. Из дневника Тимура Меретукова:

Одна из линий нашей работы на Соловках была починка дороги, ведущей на Секирную гору, к Свято-Вознесенскому скиту. Если дорога сделана правильно, имеет особый наклон, то дожди не размывают ее, а стекают по краям, в траншеи. А здесь все было по-другому. Сток для воды был не по краям, а прямо по центру дороги. Нам нужно было забросать землей этот сток, сделать покатый склон, по обеим сторонам выкопать новые траншеи и, конечно, все выровнять. В каждой части работы были свои сложности. Когда мы рыли траншеи, на каждом шагу в земле нас ожидал камень, валун или корень дерева. Камни надо было вытаскивать, валуны тоже, а корни обходить. Работа очень сложная физически; лопаты тупились о валуны, грабли ломались о камни, и их приходилось чинить. Все дни с утра до вечера мы делали эту дорогу, и к концу экспедиции мы имели результат: ровную дорогу с правильным наклоном и двумя траншеями по краям. Потом мы устроили проверку дороги на прочность. Взяли емкость на 80 литров, поднялись наверх, и начали сливать воду… Когда вода потекла по нашей траншее, а не по центру дороги, мы были счастливы. Всех нас переполняла радость, что мы смогли помочь этому месту.





О работе в храме Свято-Вознесенского скита. Из дневника Полины Баракиной:

Лестницу в скиту, которая ведет от нижнего храма к верхнему, очень сложно отмыть, постоянно остаются разводы. Я вымыла одной тряпкой и начинаю мыть другой. Сижу на верхней ступени, которая находится у дверей храма. Работа идет бодро, все отмывается. В конце ступени остается грязный уголок. Мне приходится прилечь, чтобы получше оттереть. Мне не хочется спать, но голова опускается. Пропадают силы, невозможно что-то делать, я почти лежу на лестнице. И вдруг я просыпаюсь. Я не помню, чтобы я уснула. Не понимаю, сколько времени прошло. Слышу, что меня зовут на обед. Спускаюсь, лестница остается недомытой. Иду к бане и думаю о том, что в храме и на лестнице абсолютно разные ощущения. В храме всегда хорошо и светло. Намолено. На лестнице до сих пор надписи лагерного времени, а еще перед входом в колокольню есть дверь в комнату, где найдены лагерные документы и письма. Я не могу туда войти, не хватает сил. Это лестница сохранила воздух ШИЗО (штрафного изолятора). Словно из храма его вымели, а здесь, на лестнице, он так и остался. Тяжело вдыхать этот воздух.



Из дневника Арсения Колмыкова:
В храме, в котором мы убирались, все иконы казались как будто живыми. Особенно когда шла служба. Помню, когда я мыл окна, одна икона с ангелом наблюдала за мной особенно пристально, иногда мне казалось, что выражение лица у иконы все время меняется. Оно то слегка улыбалось, то хмурилось. Я почему-то связал это с тем, как я мыл окно. Если кусочек стекла вымыт плохо, то лик хмурился, если нормально, то наоборот. Когда я был маленьким, мне тоже постоянно казалось, что люди на фотографиях или картинках немного шевелятся или игрушки хотят со мной поговорить. Теперь, будучи старше, я вспомнил об этом на Соловках. И еще, за нами все-таки кто-то следит. Мне говорили, что в храме, даже когда никого нет, чувствуется присутствие чего-то. Еще, когда я мыл окно, нужно было становиться на подоконник в носках, и ноги у меня немного замерзли. Но тут из-за тучи выглянул кусочек солнца, и лучи попали именно туда, куда нужно. И мои ноги согрелись. Может, конечно, это и совпадение, но все равно приятно.


О работе на земле. Из дневника О.Г.Липман:

Отец Матфей попросил нас вскопать поляну за келейным корпусом для того, чтобы возродить огород и посадить на нем разные овощи, зелень и цветы. Парни трудились на дороге, поэтому эта часть работы досталась девушкам. Помогли нам маленькие Иосиф и Мика. Вскапывать землю было трудно, в земле попадались корни и камни. Работа показалась нам не совсем женской, хотя если вспомнить рассказы бабушек из Вологодских домов престарелых, где мы были с экспедицией, они говорили, что до и во время войны весь сельский труд держался на женщинах.

О работе в Кресторезной мастерской. Из дневника Арсения Колмыкова:
Еще одна наша группа работала у Кресторезных дел мастера Г.Г.Кожокаря. Они помогали выравнивать буквы на табличке Поклонного креста, вырезать из них деревянные заусенцы…


Из дневника Алексея Мартынова:

Принципы мастеров из Кижей «Польза, Прочность, Красота» для меня очень подошли, т.к. эти принципы требуют какой-то наивысшей работы. Похожие требования я предъявлял к себе всегда. В этой экспедиции они были четко сформулированы. Когда я работал, представлял, каким результат должен быть в идеале. Иногда этого идеала получалось достичь, но позже появлялся новый, я понимал, что можно было сделать лучше. Так, в кресторезной мастерской у Г.Г.Кожокаря мы обрабатывали вырезанные на кресте надписи (срезали заусенцы). Я доходил до половины доски и видел, что упустил много неровностей и начинал сначала. В день отъезда, когда я вновь работал у Георгия Георгиевича, то посмотрел на доску свежим взглядом и опять увидел много промахов. Так можно резать очень долго, достигая совершенства…


Об экспедиционной жизни.Из дневника Антона Шемшурина:

Думаю, самая главная для меня была работа начальника: держать цели всей экспедиции и стараться направлять процесс, чтобы эти цели выполнялись. Я столкнулся с двумя основными проблемами. Первая – поначалу мне было тяжело говорить другим людям, что делать, ведь в экспедиции собралось так много людей, которые сделали и пережили гораздо больше, чем я. И мне было неудобно командовать ими, указывать на их ошибки. Я думал, что раз все такие крутые, то каждый держит всю общую ситуацию в голове. Но потом я вспомнил мои разговоры с Ольгой Алексеевной и Егором перед экспедицией в Брянск, о том, что люди в голове держат лишь ситуацию со своей должностью, а не всю ситуацию в целом. Это должен делать я. Поэтому мне пришлось пересилить себя. А когда было тяжело, я обращался за советами к Тимуру, Егору и Ларику, поскольку у них есть в этом большой опыт. Второй моей проблемой было желание «уходить в себя». В экспедиции было много сложных моментов, когда хотелось побыть одному, отключиться от процесса и впасть в «депрессняк». Но я не мог этого сделать, потому что когда начальник отключается, вся экспедиция стоит. И ещё начальник должен вдохновлять людей. Поэтому я грустил, когда все уже ложились спать, а с утра снова приходилось отключаться от проблем и быть веселым. Теперь, когда экспедиция закончилась, у меня есть важная задача. Если бы я не был начальником, стал бы я держать всю ситуацию в целом, включаться в проблемы других и относить всё к себе? Я думаю, что нет. Я бы ограничил себя, решив, что это слишком сложно. Но после экспедиции я понял, что мне понравилось относить всё к себе, ведь тогда больше возможности помочь окружающим меня людям и сделать им приятное. Поэтому для меня главная задача теперь: относить всё к себе, держать общую ситуацию и помогать другим, даже когда я не буду начальником. Я хочу внести это в свою жизнь.


О встречах с Соловками и на Соловках. Из дневника Тимура Меретукова:

Встреча с Соловками произошла в храме. Перед этим, ночью была служба и причастие. Я решил пойти, но, постояв некоторое время, ухожу из храма, хотя понимаю, что давно не был на службе и не причащался. Почему-то ухожу, что-то уводит от этого места.
На следующий день мне предложили пойти на ночную службу. Я в смятении, не знаю идти или нет. Обдумав, что случилось вчера, я решаю пойти. Те, кто хотели причаститься, должны были прийти раньше для покаяния в грехах, я пришел один. Поднявшись на второй этаж храма, туда, где происходило покаяние, я почувствовал себя странно. Вокруг меня были картины, иконостас, все было необыденно и как-то странно.


Зашел отец Матфей, он принимал покаяния. Я успокоился, он сказал, что служба начнется через минут двадцать, на что я его попросил дать мне Библию пока почитать, до службы. Он дал. Я сел на скамью, открыл ее, и начал читать, честно говоря, мало, что понимая. Мои мысли начали улетучиваться. Я вспомнил первых монахов, прибывших сюда для уединения; теперь я понимал их. Вокруг была божественная тишина, так тихо еще никогда не было, свет из окон красиво падал на иконы, а иконы блестели в ответ. Было невероятно красиво. Тут начали бить в колокола, созывая людей на службу. Они звенели не по-простому, а так как-то странно, необычно. Я встал и почувствовал, что наполняюсь этой красотой. Служба началась, пришли люди, и все, что было, улетучилось. Простояв всю службу, в конце, я почувствовал опять ту странную легкость, которая была в начале.


Из дневника Артура Меретукова:

В один из дней мы отправились к тому месту, куда когда-то приплыли Зосима и Савватий. Мы пришли на тот берег, где – говорят – даже та лодка сохранилась… И мы пошли в белое море походить по колено в воде. И по плавающим ботинкам, которые мы положили на камни возле моря, оказалось, что начался прилив… Я первый раз в своей жизни наблюдал прилив. И это мне все прояснило. Но вы так подумаете: «Ну, прилив, и что?». А для меня в этом приливе было чудо и открытие для самого себя. Я стоял и видел, как вода потихоньку кралась по влажной земле, все ближе и ближе приближаясь к берегу. Я не знал, почему она двигается, но когда мне сказали, что луна притягивает воду и что прилив и отлив зависят от луны, то я вообще был потрясен. И задался вопросом: «А зачем, вообще, это придумано»? На что, поразмышляв и посоветовавшись, мы с Егором Чечкиным пришли к ответу: для того, чтобы все было в движении, чтобы не было остановки. И на этом я открыл для себя, что ведь нет ни одного момента, который когда-нибудь повторится, каждый момент в жизни неповторим. Что зимой каждая снежинка неповторима, что летом каждый листочек уже не такой, какой был прошлым. И в этом я увидел что-то Божественное. Ведь никак не может быть, что все на свете происходит само. Ведь это не просто так придумано, что луна притягивает воду. Это необычно. А открытие состояло в том, что Бог есть.


Вместо послесловия. Из дневника Ю.А.Михайлина:

Сильнее всего в картине Соловецкого монастыря меня поражает этот контраст грубо-тяжело-материальной валунной стены и ослепительно-белоснежных, взлетающих в небо церквей (будто ласточки в небе; купола напоминают почему-то крылья и хвостики ласточек). Я уже писал о том, что, на мой взгляд, в этом заключается зримое воплощение посвящения монастыря - Спасо-Преображенского. Преображение - главная тема острова. Остров - это груда гигантских камней, ледникового мусора, возвышающегося над водой (в этом несложно убедиться, если попробовать выкопать яму для чего-нибудь: как-только лопата снимает верхний, очень тонкий слой почвы, тут же упирается в камни, копать невозможно). Грубая, инертная, пассивная, тяжелая сила. И все это преображается трудом монахов. Тяжеленные камни приподнимаются над поверхностью земли - зримое воплощение внутреннего монашеского труда. Стены монастыря строятся из самого грубого, из "мусора", но, приобретая форму, подчиняясь общей идее, этот "мусор" преображается. Важно, что все это делается руками, труд как бы воплощает молитву.
Камни говорят еще и о суровости природы островов, выжить на которых, как рыбаки уверяли преподобных Германа и Савватия, невозможно. Стены монастыря рассказывают, что эта природа может быть побеждена. Камни - это и защита: от англичан, от церковных реформ, если брать внешнюю историю обители, но и от... чего?
Камни поддерживают белоснежные стены церквей. Церкви вырастают как бы из них. Кажется, что грубость камней постепенно истончается, превращаясь в ослепительную белизну, чуть ли не в сам свет. Приглядитесь: белизна появляется в стене среди камней постепенно, в виде раствора, скрепляющего валуны, распространяется снизу вверх, ее становится все больше, пока она не перетекает в стены церкви. А затем - на небо, в белизну облаков. Превращение камня рассказывает историю Преображения.